«Я желаю тебе, чтоб у тебя была такая же дочь, как ты», — сжав зубы, сказала женщина в старом, давно не модном пальто, с серым уставшим лицом, на котором под очками прятались красные, часто заплаканные глаза.
Марину передернуло. Слезы, тяжело выдавливая изнутри что-то болючее и копившееся долгие годы, настойчиво просачивались из уголков глаз, несмотря на все усилия, которые девушка прилагала, чтоб вернуть их обратно.
«Ненавижу», — с горьким запахом нестиранного белья сложилось буквами это слово. Слово, в котором было все, что Марина чувствовала в данный момент.
Несмотря на огромное желание развернуться и бежать куда угодно, лишь бы не домой, она этого не сделала и покорно вошла в квартиру, холодную, мрачную и, как ей казалось, чужую.
Уже в коридоре ее неприветливо встретили обои песочного цвета, разделенные вертикальными полосками и в каждой такой полоске содержащие овал и какой-то намек на букет внутри овала из цветов того же песочного, но более яркого оттенка с зеленоватыми и белыми соцветиями.
Сил совсем не было, тянуло принять горячую ванну, а потом лечь на чистую простыню и ни о чем не думать. Просто заснуть. Ванна, ничем не отличающаяся от всех стандартных ванн 90-х годов, также уныло мелькнула желтизной дна под пятками девушки и покорно приняла в себя ее усталое и дурно пахнущее тело.
«Ты скоро?» — услышала Марина через 20 минут из-за коричневатой двери без щеколды, отражавшейся в запотевшем стекле такого же помятого временем подвесного шкафчика.
«Я не буду сегодня разговаривать, я спать хочу», — буркнула девушка в ответ.
«Мало ли что ты хочешь», — царапнул своей неизбежностью, причинив душевную боль, визгливый голос матери. Впрочем, Марина с ним тут же согласилась.
К этому она привыкла с детства. В свои 15 она хорошо усвоила, что все, чего она хотела, для родителей было слишком незначительным для того, чтобы существовать.
С детства ее желания непонятным образом преобразовывались по определенным линиям, которые выбирали родители. Ее желания, рождающиеся и вселяющие радость ожидания от возможного получения, складывались, как бумажная заготовка для снежинки, по родительским правилам, а затем видоизменялись всевозможными способами так, что переставали вообще иметь что-то общее с тем, что Марина хотела изначально.
А затем девушка получала то, что якобы «хотела и просила» под звук родительских слов, напоминающих в такие минуты пушечные выстрелы: «Я лучше знаю, что тебе нужно».
Но чаще всего ее желаемое просто тонуло в многочисленных волнах детской памяти и оседало на дно, лишь иногда напоминая о себе смутной необъяснимой тоской по тому, чего никогда с ней не случится. В такие минуты становилось особенно обидно за ту несправедливость, которую ей приходилось терпеть.
Поспать и правда не получилось. Как только Марина в чистом банном халате уселась сушить волосы, в комнату вошла мать, и начался классический и уже привычный допрос: где пропадала, почему школу прогуливала и так далее.
На следующий день была назначена обязательная программа: сначала детский гинеколог, затем психоневрологический диспансер.
«Ненавижу...» — крутилось на кончике языка и периодически вылетало за пределы Марининого еще детского рта, крупных зубов и пухлых губ такое недетское слово.
У психолога было веселее, чем у гинеколога. Марина знала наперед, что надо рисовать, чтоб не сочли сумасшедшей, но опять обозначили как «трудный подросток», поэтому старательно вывела на рисунке себя, открывающую дверь квартиры, чтобы выйти, а мать и сестру без лиц и где-то вдалеке. И на этот раз все прошло как обычно.
Соседи втихаря называли Марину волчонком, и, собственно, было за что. Ее взгляд прочитывался окружающими как волчий. Он начинался где-то глубоко внутри, собирая в себя всю ту жгучую несправедливость, с которой девушка жила уже много лет, а затем нехотя, как бы исподлобья показывался наружу и всей своей темновато-серой глубиной как бы обвинял знакомых и незнакомых людей в своей боли.
Может быть, именно поэтому Марина носила длинную челку, почти закрывающую глаза, инстинктивно пытаясь спрятать то, от чего было страшно даже ей самой. И все-таки те, кто встречался с этим взглядом, запоминали его надолго.
Марина знала, что о ней говорят, и даже не пыталась доказать обратное, показать, что она хорошая, такая же, как и три, пять, семь лет назад. Девочка и правда ощущала себя волчонком из чужой стаи, который вынужден находиться среди «чужих».
Не было вокруг нее никого, с кем бы можно было поговорить по душам, поделиться своими переживаниями, страхами и надеждами. А мама… Маме было совсем не до маленьких, детских по форме, но таких глубоких по содержанию проблем.
«Ну все, этот дурацкий осмотр закончен, теперь бы выдержать домашний арест», — подумала Марина. Заняться дома чем-то интересным было нереально, потому что магнитофона у нее тогда еще не было, а о пейджере можно было только мечтать.
Единственным вариантом оставалось погрузиться в свои мысли и постараться как можно реже встречаться на чужой территории с матерью и этой занудой сестрой.
Мать тогда обычно говорила младшей своей дочери: «Ничего, ничего, пусть посидит дома, подумает о своем поведении».
Но у Марины получалось думать только об одном — о том, что жизнь к ней ужасно несправедлива. И в подтверждение своих мыслей она сразу вспоминала миллион моментов из собственной жизни.
Например, ей казалось жутко несправедливым, что в третьем классе ей подарили не красное в горошек платье, как у Веры, а темно-синее, шерстяное и колючее, хотя она была отличницей, а Вера троечницей.
Еще она считала несправедливым, что ее не взяли на акробатику, потому что она не смогла сделать ласточку как полагается, а Катька, их соседка по лестничной площадке, уже в седьмом классе получила первый юношеский разряд. И Марина ей до сих пор завидовала.
Так же, с обидой вспоминался каждый случай, когда уставшая и раздраженная мать обзывала ее грубыми словами ни за что.
А однажды даже ударила, оставив на нежной щеке ребенка красный след от пощечины, который, разрушая все оставшиеся нежные чувства к матери, холодным колючим потоком проник в самое сердце девочки и разросся там огромной опухолью, постепенно вытесняющей из маленького сердечка все остальные чувства.
Обижалась Марина и на отца — за то, что променял ее и маму на другую, совершенно чужую женщину, когда мама почему-то сильно растолстела и ходила с огромным животом.
Но особой несправедливостью по отношению к себе на протяжении всей жизни она ощущала самый яркий момент из детства, когда она впервые увидела новорожденную сестру в детской кроватке.
Шок был настолько сильным, что она заплакала в свои неполные семь лет прямо рядом с этой кроваткой, глядя на младенца исподлобья и заранее обвиняя в душе этот еще маленький, ни в чем не виноватый комочек в пеленках во всех своих будущих несчастьях.
Теперь мама почти все время проводила с младшей и часто звала Марину к себе, как правило, чтобы сказать: «Смотри, какая она хорошенькая, правда, прелесть?» Марина вынуждена была отвечать «угу», хотя на самом деле ей очень хотелось разрыдаться, уткнувшись носом в мамины колени, и спросить: «Мама, ты меня любишь? Ты меня никому не отдашь?»
После ухода отца из семьи Марина часто представляла, как будто она осталась одна в темном лесу и вот-вот появится страшное чудовище, от которого и защитить ее будет некому. Ведь папы теперь рядом нет, а мама все время занята с сестрой.
«Наверное, я просто никому больше не нужна, ведь если бы была нужна, то мама бы сказала мне, что любит меня, а папа никогда не ушел жить в другой дом», — рассуждала девочка.
Но мама сантиментов не любила, переживала свое горе молча, эмоций старалась не показывать, считая это слишком личным, и того же требовала от дочери.
С момента рождения сестры Марине было запрещено в квартире шуметь, плакать, а ходить гулять приходилось не на детскую площадку с друзьями, а рядом с мамой, наматывающей круги с коляской в близлежащем лесу, где не было обычно ни души.
С тех пор одежда, которая покупалась для сестры, всегда казалась ей лучше, чем собственная. Слой масла, которое клалось на хлеб, всегда казался тоньше, чем у сестры, и подарки на день рождения у нее были лучше и интереснее. Другими словами, Марина все больше убеждалась, что мама сестру любит больше, чем ее.
В детские годы «обделенности мамой» в ее маленькой головке со стрижкой каре впервые и осозналась та самая мысль о несправедливости, которая царит в ее жизни.
Та мысль, с появления которой всю свою жизнь девочка стала ощущать как одну большую несправедливость по отношению к себе, переживая ежедневно, что ей недодали того, что она заслужила.
А были ли у Марины шансы испытывать другие чувства к окружающим людям?
К сожалению, нет. Законы психики не терпят ошибок.
Особый вектор — частица ее психики — получал ежедневный колоссальный стресс в собственной семье. Состояние врожденного обостренного чувства справедливости, то есть равенства во всем по отношению к себе и другим людям, после рождения сестры исказилось у Марины особенным образом.
Утратив чувство безопасности и защищенности в собственной семье, Марина испытала настоящую обиду на мать за то, что между ними вклинился кто-то третий.
Тот лишний и ненужный ей человек, забирающий бОльшую часть маминых чувств и тем самым нарушающий устоявшийся с рождения Марины баланс, с которым она привыкла жить.
Так Марина перенесла свое восприятие матери и ощущение обделенности ее любовью на всю остальную жизнь.
А жизнь вокруг нас — это всегда другие люди, с которыми, так или иначе, приходится общаться.
Теперь не только мама, но и окружающие, с которыми Марина встречалась, вызывали в ней стойкое терпкое впечатление, что они не додают Марине то, что должны были бы дать.
В очереди в магазине могли бы пропустить, но не пропускали.
Отец мог бы покупать новые вещи, но не покупал.
Одноклассники могли бы сами звать в свои компании, но не звали.
Это был список длиною в жизнь…
В Маринином случае такое противоестественное восприятие жизни вполне логично и обосновано, так как самым первым «миром», который ребенок видит в своей жизни, становится именно мама.
Ее внутреннее состояние, чувства, поведение, отношение к ребенку и выстраивают базовый фундамент, на котором ребенок впоследствии учится складывать свое «здание психики». На базе полученного от мамы фундамента и врожденных, успевших развиться либо нет, собственных способностей и приходится общаться с другими людьми, то есть выстраивать свою жизнь.
Самым прочным, правильным и надежным становится фундамент, в основе которого лежит, во-первых, одинаково необходимое для всех детей чувство безопасности и защищенности, без которого психические навыки и умения ребенка не развиваются вообще, либо притормаживаются в развитии.
К сожалению, мама Марины сама находилась долгое время в плохом душевном состоянии, собственных переживаниях о развалившемся браке, круглосуточных заботах о новом младенце, поэтому не могла создать для старшей дочери ощущение безопасности и защищенности, да и наверняка просто не знала, что это так необходимо ее детям.
Вторая часть крепкого фундамента — это воспитание детей с учетом их векторальных особенностей, то есть индивидуальных психических потребностей, которые, надо отметить, у всех восьми векторов совсем разные и часто даже противоположные.
В случае с Мариной — это зрительная потребность в эмоциях.
Тут мама Марины опять же, возможно, из-за своих внутренних переживаний, помноженных на собственные детские психотравмы, приводящие к запрету на чувственность, тоже не была способна удовлетворить девочкину потребность в эмоциях, в чувственном контакте, в объятиях и таких простых словах: «Доченька, я тебя люблю».
Но и это еще не все.
Психику людей с врожденным ощущением необходимости равенства во всем условно можно сравнить с геометрической фигурой, а именно — с квадратом.
Если одна из линий этого квадрата по какой-то причине искривляется, то бессознательно возникает желание выпрямить кривое, сделать его снова прямым. Когда такому человеку делают что-то хорошее, у него возникает желание отблагодарить, так как баланс как бы нарушен, а после выражения благодарности восстанавливается.
А если с таким человеком поступили, по его мнению, несправедливо, то формируется обида, и появляется желание «выровнять» этот дисбаланс местью.
Возможно, именно это желание отомстить за то, что с девочкой поступали «несправедливо», и руководило Мариной еще долгие годы подросткового периода в попытках сбегать из школы с уроков, ночевать у подруг без предупреждения, чем она заставляла свою мать страдать.
Прошло 20 лет…
Страх от маминого пожелания родить дочь, такую же как она, вынудил Марину искать причины всего того, что с ней происходило в детстве и подростковом периоде. И у нее это получилось.
Сейчас Марина сама мама двоих замечательных дочерей. Изучила все особенности их психики, их векторов и точно знает, как и что делать, чтобы с ее дочками такого, как с ней, никогда не произошло.
Как и многие женщины, Марина на личном опыте убедилась, что воспитание детей согласно их природным свойствам всегда дает только один результат — доверие и взаимную любовь между детьми и родителями, отсутствие обид друг на друга и на весь мир, то есть способность быть счастливым человеком.
Надо отметить, что у Марины были не только описанные в статье два вектора, но и другие, которые корректировали и добавляли свои грани в ее ощущения, мысли и желания, формировались с детства и руководили ею во взрослой жизни.
А это отзывы других женщин, которые теперь тоже застрахованы от плохих отношений со своими детьми и взаимных обид:
«…Я перестала физически наказывать кожно-анально-зрительного сына, и он перестал меня бояться. Перестала кричать на него. Наоборот, попробовала вместо крика понижать голос или перейти на шепот. Сработало! Я стала разговаривать с ним, объясняя, по-анальному, передавая опыт, а не критиковать и унижать. И он ОТКРЫЛСЯ мне. Мы часто разговариваем, и он не вызывает у меня раздражения. Наоборот. Я люблю своего сына. Не потому, что он что-то делает или не делает, а потому, что он просто есть…»
Екатерина П., Луганск, Украина. Читать далее..
«…Я прошла тренинг в группе 62, пришла на тренинг, чтобы помочь своей дочери преодолеть кризис пубертата. Сейчас ей 14 лет, но проблемы начались в 11. Я вижу ее вектора как опорный анальный, также с кожей, высокий темперамент в звуке и зрительность. У нее не складывались длительные взаимоотношения с одноклассниками, она стала «грозить» суицидом, писать дневник с размышлениями о суициде, потом даже пару раз резать руки, убегать из дома, прогуливать школу, переписываться невесть с кем в интернете. Была и клиника, и поиски с полицией, и общение с ювенальным ведомством, которое тоже пыталось искренне помочь. Хождения по разным психологам, которые только немного помогали, с нами эмоциональная связь вроде была, но помочь мы ей все же не могли…»
Яна Х., менеджер Мюнхен, Германия. Читать далее...
Автор Анна Медникова
Корректор Екатерина Жаворонкова
Статья написана с использованием материалов онлайн-тренингов Юрия Бурлана «Системно-векторная психология»
В оформлении статьи использованы работы фотографа Марата Сафина
Вы можете оставить комментарий авторизировавшись через любую из представленных социальных сетей либо просто указав имя и эл. почту